Передачи, получавшиеся раз в неделю, легче осматривались этой сменой, и мы получали их много раньше. Ни крика, ни ругани от них мы не слышали, но и в разговоры они с нами не пускались. Когда на площадке у столика сидела эта смена, нам легче дышалось, нервы немного отдыхали.

Какой-то «неустойчивостью» отличалась «средняя» смена: попросишь — сделают, но с ворчанием и протестом. При ней всё делалось дуром, система нарушалась, но мы всё же знали, что с ней мы своего добьемся.

—    Кто стучал, граждане? — спрашивает в волчок хромой латыш, старшой.

—    Пора в уборную.

—    Днем не водим, — следует ответ.

—    Почему? Вчера водили.

—    То вчера, а сегодня — нет.

Волчок закрывается. Через несколько минут дверь отпирают.

—    В уборную!

И так всё.

Раз как-то после передачи хромой вошел в нашу камеру, держа в руках несколько яиц.

—    Гражданка, — обратился он к одной из заключенных, — ваш муж яиц не ест, прислал вам.

—    Спасибо. Я соберу ему что-нибудь. Ведь вы передадите?

—    Через часок зайду. Веселый у вас муж, гражданка, — широко улыбаясь, неожиданно заключил латыш. — Папиросок бы ему.

Уже шаркал он в коридоре хромой ногой, а мы всё еще слышали его смешок.

Не устоял тупой латыш перед веселым балагуром, шуткой да прибауткой проведшим его, — под видом обмена нелюбимыми продуктами, он ухитрился в этой тюрьме вступить в переписку со своей женой.

Опытный конспиратор, привыкший разбираться в людях, недаром выбрал он старшого неустойчивой «средней» смены.

«Злая» смена, казалось, задалась целью отравлять и без того тягостное заключение. В ее дежурство шли вечные придирки, волчок то и дело открывался.

—    Не смейте говорить.

—    Откуда книга?

—    Не подходите к форточке и т. д.

Окрики варьировались, придирки не прекращались, дергая болезненно натянутые нервы. Точно издеваясь, эта смена то поднимала нас до 6-ти часов утра и требовала, чтобы мы шли умываться, то до 11-ти не заглядывала к нам.

—    Не хотите?— вызывающе наступал старшой, подняв нас с петухами. — До обеда подождете! — свою угрозу он приводил в исполнение, несмотря на наши протесты. По ночам они поминутно зажигали в камере свет, заглядывая в волчок или же с шумом врываясь, если им чудилось, что не все в порядке. Ночи проходили мучительно, и только под утро иногда удавалось забыться.