Но мы с Марией Ивановной так и не узнали, что ответил ей следователь, — за нами пришли: «С вещами, живее».

—    Куда их? — приставала Надежда Владимировна.

—    Тут недалеко.

—    Вас переводят в другую камеру, — пояснила она его ответ, — возьмите с собой тюфяки, эти хоть хорошими стружками набиты, а то дадут черт знает что.

Та же суетливая заботливость, как и при встрече.

—    Ну, до свиданья, как жаль, что вас переводят, авось опять вернут.

—    Жаль-то жаль, а ведь сама бумагу подала, чтобы нас перевели, я видела, сразу поняла, — говорила дорогой Мария Ивановна, — я ей надоела, видит — раскусила, что она за птица, ну и не хочет вместе сидеть. А с вас взятки гладки, ничего не выведала. Я уже ее манеру-то за шесть недель выучила — даром что молчала, будто ничего не вижу, — как кто ей не по нраву, сейчас бумагу отписывает, и на другой день берут. У них это, верно, договорено. Ну, да Бог с ней, наседка, душу продала им, чертям, вот они и жарят ее на медленном огне. Так и пропадет совсем.

Калейдоскоп

Направо по коридору, мимо двух бархатных кресел и столика с телефоном — места дежурной смены, еще и еще направо в какой-то тупик, — остановились перед дверью, из-за которой несся громкий, нестройный гомон. Замок щелкнул, всё замерло; посреди камеры, обхватив друг друга за талию руками, застыли в каком-то диком па две пожилые растрепанные толстухи.

—    Расшумелись, гражданки! — укоризненно-добродушно заметил дежурный, в этот день дежурила «добрая» смена. — Вот товарок вам еще привел.

После привилегированной камеры «наседки» казалось, что мы попали в другую тюрьму. Духота, зловоние неопрятных, немытых тел, отсутствие чего-либо, кроме нар и стола, сооруженного из тех же нар на козлах повыше, теснота, а главное, шумное веселье, прерванное нашим появлением, — всё это было так непохоже на прежнюю камеру. Женщины окружили дежурного и посыпались самые нелепые вопросы.

—    Когда же меня освободят, голубчик? — тараторила одна.

—    Попросите, чтобы следователь вызвал, — наступала другая.

—    Дадут ли мне когда-нибудь белье? — теребила его третья.

Чекист поскорее удалился, предоставив новеньким устраиваться по своему усмотрению.