Вся администрация была арестована за злоупотребления, и заведующий впутал ее, мстя за отказ в его любовных притязаниях; теперь он продолжал топить ее, но и она не оставалась в долгу. Арестованная на службе, она тоже сидела без всего. На Зое было хоть платье, но, увы, под ним одни лохмотья, вместо рубашки. Долго взывала она к начальнику тюрьмы о белье, и вот раз как-то днем в камеру шумно ввалился матрос со свертком в руках.

—    Так ведь тут же бабы! — возопил он, изумленно озираясь. — А я рубаху и кальсоны принес.

—    Это мне! — с радостью воскликнула Зоя. — Лучше хоть такое. — И, схватив белье, быстро начала облачаться.

Было в ней что-то физически-отталкивающее, и не даром многие сторонились ее, — она тщательно скрывала свои гноящиеся язвы, но скрыть их было мудрено. Ее скоро вызвали для дальнейшего следования по тюрьмам, и все облегченно вздохнули.

Вслед за ней были выпущены на свободу обе толстухи, шумно удалившиеся, шлепая туфлями, охая и взвизгивая от радости.

Бойким местом была эта камера. Дня, вернее ночи, не проходило без привода или увода. Слезы приводимых, просьбы и поручения уходящих — всё сливалось в какой-то пестрый калейдоскоп. Лица мелькали и уходили, открывалась трагичная страничка жизни человека, которого никогда больше не увидишь и никогда не узнаешь, что сталось с ним или с теми, за кого он страдает. Горем тут делились легко, просили совета, помощи.

Но было в камере и основное ядро несменных, они старались наладить свою жизнь, иначе трудно было выдержать в этой толчее. Они читали, не считаясь с запрещением, работали, делали гимнастику, «гуляли», т. е. влезали на подоконник подышать у чуть приоткрытой из-за решетки форточки; ввиду строжайшего запрета делалось это обычно рано утром, когда начальство спало.

В эту внешне налаженную жизнь постоянных обитательниц еженощно врывалось чье-то горе, чья-то трагедия — шумная или тихая, но почти всегда со слезами и редко, очень редко со смехом.

Таким смехом наполнилась камера, когда однажды порог ее переступило весьма своеобразное существо. Она вошла легкой походкой, полупрезрительно прищурив чуть подведенные глаза, осмотрела камеру, пока горела лампочка, и присела у стола на пустые нары, положив перед собой изящный ручной сак.