Сам комендант является и записывает наши имена, обыскивает и отнимает деньги. Я объясняю свое положение, прошу позвонить по телефону хотя бы Чичерину и выяснить мою личность.

«Ладно, ладно, не разговаривать! Там рассмотрят», — грубо обрывает он. Ведут нас по узким коридорам в другую, столь же грязную, как первая, комнату. Другой тип, еще более зверского вида, записывает наши имена на так называемых «арестантских карточках».

Затем не могу не упомнить гадкого издевательства, сыгранного надо мной. Записав мое имя и отобрав все документы, тип заявляет, что я свободен. Я счастлив, благодарю и спрашиваю, как пройти. Коридор направо. Дверь № 6. Обрадованный, иду, требую у часового отворить мне дверь № 6. Дверь открывается, я делаю шаг, и она с шумом захлопывается сзади меня. Я попадаю в камеру № 6, набитую людьми.

Конечно, я сразу понял сыгранную надо мной наглую шутку. Не успел я войти, как люди повскакали с деревянных нар, с поленьями вместо подушек.

—    За что попали к нам? — послышались голоса.

До крайности возмущенный, я принялся рассказывать мой арест. Но вместо ужаса и негодованья кругом раздался хохот.

—    Э! Да Вы еще Чрезвычайки не знаете, вот посидите здесь месяца два — другое запоете!

—    Как месяца два?! — вскричал я. — Я ведь по ошибке.

—    Все мы, дружок, по ошибке сидим, — ответил мне один из арестантов, как я узнал потом, атташе Посольства Грузинской республики. — Что Вы думаете, разве есть среди всех нас, шестидесяти человек, хоть один, кто совершил бы малейшее преступление?

В чем же дело? И действительно, люди ни за что ни про что, как мы, попадают в ВЧК, сидят, ждут месяцами, пока до них дойдет очередь.

Помещение низкое, грязное, полное вшей. Из шестидесяти человек заключенных около двадцати дипломатов, остальные — бывшие офицеры, ожидающие расстрела, студенты, гимназисты старших классов, рабочие и крестьяне. Были даже двое: один — член районного совдепа, другой — III Интернационала, не знаю, какими судьбами попавшие сюда.

Часов в семь утра разыгралась в камере потрясающая сцена, которая мной не забудется никогда. Вошедшие конвойные солдаты Чрезвычайки вызвали некоего Петунина. С нар поднялся старик-крестьянин с окладистой бородой.