В камерах невыносимая духота — вентиляции нет, окна замазаны и забелены, форточка приоткрыта на 2—3 вершка, дальше решетка не пускает. Люди задыхаются, лишаются сна, издергиваются вконец, ведь и прогулок нет. Здесь, на свидании, можно немного отдышаться. Нервы натянуты. Обвинение всё еще не предъявлено. Предусмотрительный закон дает двухмесячный срок для его предъявления. И как просто и нагло он обходится: обвинения нет, создать его не удается. Два месяца на исходе. «Вы свободны», — говорит дежурный помощник. Счастливец, наскоро собрав вещи, спешит домой, а ночью за ним являются, уверенные, что он никуда не исчез. И снова два месяца без обвинения. Эти свидания пришибали, чувствовалось полное бессилие чем бы то ни было облегчить томительность заключения. На мысль приходила голодовка. Но ведь била она только по заключенным. Чекисты с цинизмом говаривали:

—    Пусть подыхают, туда им и дорога!

Голодовка — протест, но узнают ли там, за стеной? Мало ли народу безвестно пропало в каменном мешке!.

Чекисты

Кедров

Весной 1919 года при Всероссийской Чека возник Особый Отдел, очень быстро далеко опередивший ее в своей кровавой работе. Во главе этого новоявленного детища Чека стоял доктор Кедров.

За несколько недель до Пасхи пошли усиленные аресты, главным образом среди военных — на них специализировался Особый Отдел.

За арестованными потянулись в старую усадьбу их близкие.

Пришлось и мне познакомиться с новым учреждением и с его владыкой.

Принимал он не всех. Но если «дело», так или иначе сфабрикованное вокруг арестованного, его интересовало, близким давалась аудиенция.

В узкой, глубокой, темноватой комнате с одним окном Кедров принял меня и учинил допрос.

Доктор по профессии, сын известного московского нотариуса, человек с хорошими средствами, он еще юношей увлекся большевизмом и теперь осуществлял его с наганом в руке перед окровавленной «стенкой».

Высокий брюнет, с матовым темноватым цветом кожи, довольно тонкими чертами интеллигентного лица, он сразу заставил меня насторожиться: так мертвенно смотрели на меня его карие глаза, лишенные всякого блеска, тусклые глаза, пристальный взгляд и что-то тревожное за ним.