—    На лицо-то ее посмотрите, и во сне ей нет покою.

Действительно, лицо спящей было искривлено какой-то

мучительной гримасой, но спала она крепко.

—    Да, да, она очень несчастна, — с искренним состраданием в голосе сказала француженка, стараясь смягчить резкость Марии Ивановны, — семья от нее отвернулась, ничего не пишут, не присылают, тоже узнали что-нибудь; на Гороховой снабжали ее всем.

Позвали в уборную. Надежда Владимировна поднялась с трудом — «поспать не дадут».

Часов в одиннадцать обход начальника тюрьмы.

—    Как живете? — и, не дожидаясь ответа: — Заявления имеются?

Надежда Владимировна подала сложенный лист, потребовала папирос, еще бумаги каким-то странным, почти заигрывающим тоном, и он, который ни от кого никаких требований не принимал, ответил ей: «Хорошо», как будто ее требования были в порядке вещей. И бумага, и папиросы скоро появились.

Она, посмеиваясь, говорила, что пользуется маленькими привилегиями на правах давнишней «квартирантки».

—    Вот и телефон в соседнюю камеру — знают, что есть, а не заделывают. Посмотрите, — сказала она, указывая на маленькую дырку в стене около окна, — теперь не с кем говорить, там пусто, а то ваши сидели, я со многими говорила. Полька одна там потом была, очень боялась чего-то, всё плакала, обрадовалась, когда я ее окликнула. Говорит, одной очень страшно, требуют от нее имен, грозят, она боится, что не выдержит — скажет. Ну, днем поговорили, она как будто успокоилась, а ночью разбила кружку, да и вскрыла себе осколком артерию. Надзиратель в волчок заметил, поднял тревогу, доктора вызвали, кровь остановили, ее, полумертвую, к нам, чтобы следили. У нас она недолго оставалась, через четыре дня увели, куда — не знаю, не говорят. А она всё твердила: если опять пугать будут, покончу с собой.

Днем Надежду Владимировну вызвали «на допрос».

—    Ну, теперь надолго, — сказала Мария Ивановна.

—    Да, часто ее допрашивают, — подтвердила француженка, — и пишет она много, всё бумаги подает, не знаю о чем. Жаль мне ее безмерно. Вот и я из-за нее сижу, сама не знаю за что, а сижу давно, с полгода уже. Был у меня большой друг в Петербурге, часто приезжал ко мне.