Монастырская обстановка хотя и была живописна — но производила грустное, угнетающее впечатление, так как все постройки и церкви  были окружены кладбищем. Было очень зелено, тенисто, но вид всех этих могил и крестов не веселил душу: куда глаза не посмотрят — кресты, точно напоминание нам, чтобы мы несли свой крест. Тоска меня охватила ужасная, когда я наутро вышла осмотреть мое новое местожительство, и, главное, угнетало то, что я не знала, сколько времени я тут буду томиться? Я всегда предпочитала знать худшее, но знать — если б мне сказали, что я пробуду здесь столько-то времени, хотя бы год, мне было бы легче, чем эта полная неизвестность.

Я к этому времени стала скверно себя чувствовать и сильно ослабевать. Поддержать силы нечем было. Кормили нас отвратительно — простыми словами, голодом морили. В день выдавали нам по 3/4 фунта скверного черного хлеба, 3 золотника сахару; обед в 12 часов состоял из бурды с замерзшим картофелем, или с гнилой капустой, или с пшеницей, как лакомство иногда с чечевицей. Вечером на ужин — то же самое. Жиров никаких — о мясе и думать нечего было. А природа требовала своего; чувство голода меня не покидало; становилось мучительно — но это было еще только начало голодовки, кое-какие силы еще оставались, и организм боролся.

В Москве мы с Андреем были совершенно заброшены и одиноки; никого у нас там не было, ни друзей, ни знакомых. Будучи всегда окружена семьей, имея везде и всегда друзей, привыкши к добру и ласке окружающих — это сознание полного одиночества и заброшенности было очень тяжело. Одна только была у меня в Москве родственница. Она два раза навестила меня, принесла нам пищу и отнеслась к нам удивительно сердечно. Но вскоре расстреляли ее мужа — это было ужасным для нее ударом; условия жизни были для нее так тяжелы, что она ничего для меня не могла сделать. Итак — кроме лагерного питания я ничем не могла поддержать свои силы. Вдобавок нас заставляли работать, стирать белье не только на всех арестованных, человек 500, но и на наш конвой. Отказаться от этого было невозможно, так как в таком случае, нам было объявлено, что нас, женщин, переведут в другой лагерь, т. е. разлучат меня с моим сыном, а многих других — с мужьями, и мы, разумеется, этого не хотели.