Но, взглянув на соседок, она прикусывала язычок и отговаривалась полным незнанием; «а что знаю, того не скажу», казалось, вот-вот сорвется с ее уст, так многозначительны были ее взгляды, жесты и самый тон ответов.

Часов в одиннадцать Галю вызвали «на допрос». Вернулась она взволнованная.

—    Он мне сказал, что я должна разлюбить мужа, что он скверный человек, — казалось, следователь говорил с ней, как с ребенком: «Чем скорее забудете, тем для вас лучше», — эти слова тревожили ее, значит, она его не увидит, что с ним сделают? Следователю она решительно заявила, что для нее муж был хорош и добр; забыть и разлюбить его она не может. «Вам же хуже», — зловеще изрек он, когда она выходила.

Ей объявили, что сегодня же отпустят ее, чтобы она шла домой и ждала обыска — ее в дело мужа не впутывали.

К вечеру Галю вызвали «с вещами» — вещей-то у нее и был всего один крохотный ридикюль с носовым платком.

За день поблекла она совсем — зловещие слова следователя, ядовитые намеки чекистки глубоко запали в душу девочки; всё заколебалось вокруг, но чувствовалось в ней твердое, не детское решение не поддаваться наветам и всё сделать, что в ее крохотных силах, чтобы помочь ему.

По выходе из тюрьмы я встречала ее на передачах, и она рассказала мне, что нагрянули к ней в первую же ночь после

освобождения: полы ломали, мебель пороли, все перевернули — ничего не нашли.

Осталась Галя в развороченных комнатах, плакала много, не знала, куда идти, кого просить. Носила передачи, готовила всё, что он любит, чтобы знал, чтобы чувствовал, что она-то ему верит. Носила до того дня, как ожег ее окрик: «Нет, не можем принять».

—    Почему? Он ведь здесь.

—    В списках не значится, — ответил старшой с ускользающим взглядом.

—    Но где же? Куда его перевели?

—    Не знаем, проходите, не задерживайте.

—    Узнать-то где же? — спросила она со слезами.

—    Идите в комендатуру, — говорит, чтобы отделаться, знает хорошо, что там как стена стоит: «Справок не дают».

Пошла. Стена перед ней, и бьется она в эту стену: «Где, где узнать? Куда идти? К кому?»

Сжалился кто-то над ней:

—    Нечего ходить, искать — кончено.