Как и почему доходят слухи до наглухо запертых и изолированных камер — сказать трудно, но всё же многое просачивается и доходит. Кажется, что глухие каменные стены внутренней тюрьмы Особого Отдела нашептывают томящимся за ними узникам, лишенным права даже между собою переговариваться иначе, как шепотом.

В нашей камере знали, знали наверно, что эта толстая, большая латышка с водянисто-светлыми глазами на злом, грубом лице — участница расстрелов, происходящих по ночам тут же под нами, в подвалах. И все как-то невольно сторонились ее, стараясь избегать даже самых необходимых вопросов. Впрочем, она и сама не обнаруживала склонности к разговорам, всем своим наглым видом давая нам почувствовать степень своего превосходства над нами.

«Она сама расстреливает», — шептались в камере, и невольно глаза опускались на ее руки, державшие поднос с ломтями хлеба, — на них мерещились кровавые пятна. Сменявшая ее шатенка говорить тоже не говорила, но все же изредка бросала нам слово-другое. Она не орала и не понукала.

Как-то в жаркий воскресный послеобеденный час, когда всё кругом дремало, и наша стража, за отсутствием начальства, верно, похрапывала, к нам в камеру тихо проскользнула латышка — на плече у нее сидел крошечный котенок.

—    Пусть побудет у вас, — протянула она нам маленького гостя, — если хотите, можно молочка дать, — и она выскользнула за дверь.

Нашлось немного молока, налили в крышку жестянки. Мы радовались на него; когда он, еще нетвердо стоя на расползающихся лапках, жадно принялся лакать молоко. Умиленно-ласковые глаза следили со всех сторон за крошечным зверьком — минутка радости вошла с ним в угрюмо-безнадежную тоску тюремной жизни.

Внизу, во дворе звякнул чайник. Чекистка скользнула в камеру, ласково забрала котенка и быстро направилась к двери.

—    Я вам его еще принесу, — шепнула она на прощание.

—    А ведь и она, может быть, работает в подвале, — задумчиво прошептал кто-то, силясь, верно, уяснить себе непонятное.

Звякал чайник, огромный медный чайник. Его утром и днем обносил по камерам особо к нему приставленный чекист- латыш, еще молодой и очень тихий.