И в данном случае ни красный крест и форма сестры, ни громкое имя генерала-мужа — она поспешно предупредила, что шесть лет как разошлась с ним, — ни повесть о проводах из Бутырок и петиции об оставлении там горячо любимой старостихи — ничто не изгладило первого впечатления, и все подтянулись, насторожились — не на нас ли предстоит ей работа? Или и она пройдет дальше, как многие другие?

И она съежилась, замолкла, почувствовав неприязнь, стушевалась, стараясь быть приятной и незаметной.

Но и для нее эта камера была только этапом, через день ее со всем «домком» куда то перевели.

Шло гонение на поляков. Взрывы пороховых складов на Ходынке связывались с работой польских «шпионов». В Хлебном переулке при обыске в квартире поляка был убит комиссар, и убийца, пользуясь смятением, успел скрыться через кухонное окно. Шли массовые аресты. В камере появились польки.

Однажды под вечер из коридора донесся громкий женский плач, и в камеру ввели молодую женщину, что-то сквозь слезы усиленно доказывавшую дежурному. Не успел он запереть дверь, как она бросилась к новым товаркам.

—    Слушать не хотят, а выслушали бы — отпустили, наверно, — захлебываясь слезами и сильно жестикулируя, говорила она, то присаживаясь на чьи-либо нары, то бегая по камере, — к доктору лечиться пришла, а у него засада, я сразу даже не поняла, как мне солдат отворил: «Пожалуйте!» «Здесь доктор?» — спрашиваю. «Пожалуйте, пожалуйте!» Вошла, а там такие же, как я, сидят. Старуха одна с девочкой плачет, разливается, дома внучат оставила, заперла, а тут второй день сидит.

Забыв о себе, она с тою же горячностью стала говорить о старухе и ребенке, как молила за них.

—    Да нет, разве их умолишь, им что, пусть дети дохнут. Два дня сидели еще. Прислуга моя прибежала, дома испугались. Ее тоже забрали. Потом всех сюда потащили и давай в разные камеры совать. Ох, я несчастная, — и она опять громко расплакалась. К вечеру успокоилась немного, но охала и причитала всё время, уверенная, что многих, взятых в этой квартире, расстреляют.

—    Нет ли у вас бумаги? — среди самых мрачных рассуждений обратилась она к соседкам. — Мне всю голову на ночь в папильотки завить надо, иначе не могу. В собашнике бумаги ни у кого не было, так я ревела с горя.