—   Неужели нельзя вместе с сестрой? — всхлипывая, спрашивала она начальника.

—    Нет, нельзя, устраивайтесь здесь, сестра.

Цветущая, здоровая, она, беспомощно обливаясь слезами,

пыталась сдержаться, но это ей плохо удавалось.

—    Мне самой стыдно, — бормотала она, заглушая рыданья, — это так, ничего, сейчас пройдет. — И опять потоки слез.

Ее уговорили прилечь, дали холодного чая. Она стала успокаиваться.

—    Хорошо, что сестра не видит, она младшая, уверена, что я сильная. Трудно мне опомниться. Сегодня днем мы должны были ехать в Ригу, к родным. Три года не видались. Едва получили пропуск, разрешение, помог Эйдук. Мы у него в Пленбеже10 служили по эвакуации пленных. С санитарными поездами ездили. До границы отвозили немцев, назад — своих. Вчера передал он нам разрешение. И, знаете, только сейчас приходит в голову, почему он так добивался часа нашего отъезда, почему настаивал, чтобы утром мы были дома, говорил, что, может быть, еще что-нибудь понадобится. А мы-то всему верили. И какой обыск! Все перевернули, все вспороли, полы ломали. Письма взяли, хоть в них и ничего нет. Наконец говорят: «Поедемте с нами». Куда, спрашиваем. «Надо еще кое-что выяснить». Хозяйка уговорила нас взять все необходимое. А теперь сидеть. — и вдруг опять потоки слез.

Чтобы отвлечь от тяжелых мыслей, стали мы ее расспрашивать о работе на фронте, о войне.

Обе сестры, баронессы, фрейлины царицы, отдались всецело уходу за ранеными, и когда семья их после большевицкого переворота бежала из России, они остались на работе. Теперь работы становилось все меньше, а придирок больше и больше. Они решили ехать к своим, ехать легально, чтобы можно было потом вернуться. Рассказывая, она понемногу успокоилась.

А к вечеру ей посчастливилось.

Заглянув в щель форточки, она в такой же щели напротив увидела сестру свою — радость была великая.

—    Ну, теперь у меня гора с плеч свалилась, — говорила она, вся сияя, — буду видеть, буду знать, что здорова, жива она.

Никто не решился сказать ей, что редко кто задерживается в этой камере больше одного-двух дней.

Но ей повезло — она осталась надолго, и камера, бывшая проклятием для других, была ее счастьем. Она жила от утра до вечера, когда могла почти без риска на минутку повидаться с сестрой, послать ей нежный поцелуй и по-матерински перекрестить ее.