—    Пришла, — продолжала она, — спросила в комендатуре, где муж. Подождите, говорят.

Часы шли, а она все ждала, часов в пять решилась подойти опять к окошечку: «Да здесь ли мой муж?» — «Сейчас, подождите, — и через несколько минут: — Как ваша фамилия?. Войдите, сейчас увидите мужа». Ее пропустили за перегородку, перед ней очутился комендант: «Вам к мужу, сюда, наверх по лестнице, — и тут же крикнул в сторону: — Позвать женщин, обыскать». Она еще ничего не понимала, но смутная тревога закрадывалась в сердце; дрожа шла по лестнице, хотела верить, что там муж. За ней кто-то поднимался.

Наверху с недоумением огляделась: за ней шел комендант и какая-то женщина. «Обыскать», — указал на нее комендант. «Вы арестованы», — бросил он ей. Она помнит еще, что толкнула женщину, хватавшую ее, как щупальцами, своими шарящими руками, и, что-то крикнув, грохнулась на пол.

Дальше провал, пустота — один из тех сердечных припадков, которых она очень боялась.

—    Спрашивайте скорее, видите, она очнулась, но не ручаюсь, может умереть, — вдруг расслышала она над собой и, приоткрыв глаза, увидала два склоненных к ней мужских лица. Дикий крик вырвался из ее груди.

Один совал ей что-то в рот, другой спрашивал, в чем дело. Она помнит, что стала биться, крикнула еще раз, а потом — опять ничего не помнит.

Была ночь, когда она наконец открыла глаза. Ей опять что-то давали, что-то говорили, но уже не было сил ни слушать, ни кричать. Как только им удалось поставить ее на ноги, они куда-то поволокли ее. Дорогой ей несколько раз делалось дурно, и только здесь, в камере, она опомнилась совсем.

Камера слушала, не проронив ни слова. Так вот он, тот крик, что всех нас так взволновала сегодня. Какая-то загадка.

Да и ей самой, этой восемнадцатилетней Гале, с худенькими, детскими плечиками и полуразвитой фигуркой, ей самой жизнь ставила неразрешимую загадку. Но она еще не понимала, была всецело во власти только что пережитого. Она немного успокоилась, но ей надо было говорить, говорить, — всё сказать.

Осторожно, чтобы не сделать больно, мы стали ее расспрашивать. Она оживилась, начала рассказывать спокойнее, и жуткая страничка жизни этого полуребенка открылась перед

слушательницами.