Обыкновенно в случае расстрела обвинение выносится очень быстро. К вам приходит красноармеец и объявляет, что вам полагается расстрел, заключение в Бутырки или — иногда — освобождение. Никаких обжалований, даже разъяснений со стороны высших судей не допускается.

Среди заключенных лежали тифозные и тут же умирали. Достаточно одного заявления смотрителя, что по его усмотрению больной не опасен, и он остается лежать.

В уборную пускают три раза в день, если же понадобится четвертый — должен ждать до завтра.

Расстреливают массами, ежедневно человек по двадцать. Палачи — китайцы.

Ужас и самая страшная инквизиция! Всякое право, всякая индивидуальность — всё попрано до основанья. Даже сами владыки большевистского режима иной раз не могут справиться с детищем, ими рожденным.

Товарищи Петерс, Дзержинский и Аванесов41 автономно действуют в своем кошмарном учреждении, и вообще вряд ли в каком-либо советском учреждении такая масса работы и такое неукоснительное рвение и энергия, как во Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией.

На следующий день после ареста меня вызвали к следователю для допроса. Тогда как всех водили всегда с одним конвоиром, меня не выпускали иначе как с двумя вооруженными стражами — до того я была «опасна». Повели меня на Екатерининскую улицу (в Киеве. — Ред.), в дом бывший Уваровой, где помещалась Всеукраинская Чрезвычайка — к самому президенту ЧК, женщине-следователю Егоровой, любовнице коменданта ВЧК, матроса Авдохина. Встретила меня женщина лет 35, среднего роста, очень мило одета: глаза смотрят приветливо, ласково, и хотя волосы и стрижены, но общее впечатление не «коммунистическое», а женщины очень доброй, отзывчивой и вполне благовоспитанной. Очень любезно предложила мне сесть; начала расспрашивать деловито, ясно. Когда всё, что я ей говорила, было ею записано, я спросила ее, можно ли мне узнать, по какому поводу, по какой причине я арестована, и наконец — в чем я виновата перед советской властью?

—    Вы ни в чем не обвиняетесь, — ответила мне она, — но Вы арестованы за то, что Вы — единственная княгиня, оставшаяся в Киеве.