Все нервничали в ожидании чего-то; полная неизвестность была невыносима. И тут пронесся зловещий слух, что нас, как заложников, отошлют в Москву. Большая часть заключенных, по славянскому легкомыслию, не допускала этой возможности: говорили, что Киев отрезан уже, что в Нежине, в Бахмаче — уже белые, что железные дороги забастовали — но я сразу почуяла, что судьба наша решена и что Москвы нам не миновать. Это была одна из самых горьких и тяжелых минут моего заключения. 24 июля (1919 г. — Ред.) нас разбудили в 3 часа

ночи и объявили, что через 20 минут мы должны быть готовы и взяли бы свои вещи. Но при этом не было нам сказано, куда нас ведут. Мы наскоро стали готовиться — молчание царило в камере, многие плакали. Мне казалось, что я превратилась в льдину — в какой-то автомат. Вышли на двор, где я увидала Андрея  с вещами — значит, и его увозят в Москву. Выстроили нас в ряды и под сильнейшим конвоем повели на Киевскую товарную станцию: сопровождал нас Угаров, для пущего страха стрелявший изредка в воздух из револьвера. Нас было ровно 200 человек заложников, которых разместили в товарных вагонах. Женщин было 23: для нас был отдельный товарный вагон, который не был прибран после перевозки скота, так что на полу была грязь и навоз.

На шестой день, рано утром доехали мы до Москвы. Я всегда не любила этот город, но теперь я питала к нему совсем особенное отвращение, и после юга небо показалось таким бледным, малокровным, в воздухе уже пахло осенью, и было холодно. Нас поместили вначале в Кожуховском лагере, где мы пробыли 9 дней. Лагерь этот был построен во время войны, для германских пленных. Нас поместили всех — 200 человек мужчин и женщин — в один общий деревянный барак с двухэтажными нарами. Такое общее сожительство было очень оригинально. Невольно вырабатывалось замечательно примитивные нравы. Например, так как уборная была общая для всей братии, то когда нам, дамам, нужно было ею воспользоваться, то мы без стеснения просили некоего полковника сторожить у двери и мужчин не пускать. Умывальник был устроен под открытым небом, и когда мы ходили мыться и совсем раздевались, то тот же сторожил и не пускал любопытных.