Он молча входил в камеру, ставил на пол чайник с давно остывшим кипятком и ждал, пока все «заварят» или отольют себе воду. Явилась мечта «связаться» через него со своими, сидящими тут же. Начали издалека: что-то спросили, он ответил, потом выяснили, что он обходит всю тюрьму. Приучив его к безобидным, кратким вопросами, предложили ему как-то пайковый хлеб — взял. Дня через два дали еще. Он стал стараться добраться до нашей камеры не с холодным «кипятком». С неделю все ограничивалось с нашей стороны хлебом, с его — щедрыми предложениями «отлить» побольше из чайника. Казалось, почва готова.

—    Вы бываете в камере — нагнувшись над чайником, шепнули номер, — скажите.

Он быстро схватил чайник, с непонятным страхом взглянул на лежавшую на нарах, приведенную в эту ночь новенькую и скрылся за дверью.

С этого дня он не брал хлеба, со страхом смотрел на нас, ожидая вопросов, и спешил убраться подобру-поздорову.

«Новенькая» не скрыла от нас, что она жена чекиста, засаженного по ее же доносу в Чека. Видно, товарищи ее хорошо знали, за что она посажена и на что способна. С этого дня мы не слышали от них ни одного лишнего слова, ни разу больше не появился у нас котенок. Страх перед доносом сковал в них последние проблески человеческих чувств.

Три смены чекистов стерегли нас, три по три человека в каждой. Дежурство их длилось по 12 часов. Они сидели в удобных бархатных креслах у столика с телефоном, на площадке, от которой расходились три коридора; бесшумно подкрадывались они в войлочной обуви к дверям камер, бесшумно открывали «волчок», стараясь «накрыть» заключенных. Несмотря на все уравнивающую дисциплину, каждая смена имела свой облик. «Добрая», «средняя» и «злая». Старшой давал тон, подручные равнялись по нему. Все было строго предусмотрено свыше, и никто из них не мог ничего делать по-своему, и все же индивидуальность каждой смены отчетливо выявлялась.

«Добрая» смена водила нас три раза в сутки в уборную. Без угроз и брани подходил к волчку старшой, если мы начинали стучать, вызывая его.