Просидит месяц-другой, смотришь — уж и на свободе. Так, все 40 человек евреев, прибывшие с нами заложниками из Киева, — все были в Москве освобождены в продолжение первых трех месяцев. Многие откупались — кто миллионом, кто полмиллионом, других освобождали потому, что у каждого еврея есть протекция в советской власти среди коммунистов — главарей правительства.

Дни тянулись за днями, серые, нудные, однообразные донельзя. Летом все же было лучше — и тепло, и светло. Зимой же ко всем прелестям заключения прибавилось еще одно удовольствие — холод, который я очень тяжело переносила. В нашей камере не было печки, так что совсем не топили — и это при 20-градусном морозе. Ночью температура в нашей камере спускалась ниже нуля. Вдобавок холод тот был сырой, накрывшись всем, что имели, ждали супа-бурды, как голодные собаки, так как после него хоть на полчаса немного согревались. Впоследствии нас перевели в более теплое помещение, но пока мы мерзли в нашем леднике. Бывали минуты такой безнадежной тоски и отчаяния, что хотелось только одного — умереть. Я чувствовала, что должна бороться против этого состояния, и решила, что надо найти себе дело. К этому времени в нашем лагере была организована небольшая больница специально для заключенных. Я предложила свои услуги в качестве сестры милосердия, что и было мне разрешено.

Приблизительно с конца ноября состав заключенных в нашем лагере очень изменился: большая часть моих киевских компаньонов (не решаюсь писать «товарищей» — это слово опротивело до тошноты) была освобождена, некоторых заключенных перевели в другие лагеря, а из Андроньевского сделали концентрационный лагерь почти исключительно для иностранцев. Я насчитала 18 разных национальностей — даже

2    негра было среди нас. Русских оставалось очень немного. Между этими последними была привезена из Петрограда жена бывшего военного министра Сухомлинова43. В былые времена, до революции я всегда избегала ее и не хотела быть с ней знакома, так как это была женщина, известная своими некрасивыми историями. Когда ее привели, она набросилась на меня, как на старую знакомую, — я, конечно, ее не оттолкнула, так как она теперь искупила много из прошлого своего, и не могу не сказать, что в ней было много доброты.