23 сентября 1919 года на улицах Москвы, перед расклеенными по стенам домов газетами толпилось много народу. Список шестидесяти семи расстрелянных с Н. Н. Щепкиным11 во главе был опубликован в этот день.

Пристально всматривались прохожие в длинные столбцы имен, ища близких. Слезы медленно текли по бледным, изможденным лицам; молча стояли, пришибленные — ряд лучших представителей московской интеллигенции, группа петербуржцев и несколько десятков никому не известных, пришедших с той стороны фронта — офицеров, сестер, студентов — были расстреляны в подвалах Особого Отдела ВЧК как враги народа, шпионы, заговорщики.

И, стоя перед жутким списком, я вспомнила последнюю встречу с Николаем Николаевичем Щепкиным месяц тому на

зад, на улице, перед нашим домом. Тогда невольно под гнетом ощущения чего-то грозного, нависшего над теми, кто не хотел сдаваться, у меня сорвался вопрос:

—    Верите ли вы в успех дела?

—    Я готов к смерти, довольно пожил, — безнадежно прозвучал ответ. И сейчас же Николай Николаевич тряхнул головой, как бы отгоняя что-то гнетущее, в глазах мелькнул огонек:

—    Долг мой — бороться до конца.

И раньше при встречах поражала эта двойственность настроения. Николай Николаевич мало верил в скорый успех той борьбы против большевиков, которая развертывалась тогда всё шире и шире. Казалось, он знал, что погибнет, но о себе ни минуты не думал. «Моя жизнь кончена, смерти я не боюсь», — говаривал он иногда, но на этом не останавливался. «Бороться» — борьбе отдавал он всю энергию свою, все силы, все помыслы: «Мы погибнем, за нами придут другие, еще и еще, и в конце концов Россия освободится».

И в небольшом кабинете, заставленном старой мебелью, с выцветшими картинами и фотографиями по стенам, жизнь била ключом.

К старому деревянному особняку в глухом московском переулке тянулись те, кто не хотел сидеть сложа руки. Для каждого находил Николай Николаевич нужное слово.

В тот августовский день он был особенно грустен.

—    Что-то сгущается, тяжело! — сказал он на прощанье.

Через два дня Николай Николаевич был арестован. Он сам

открыл дверь ватаге чекистов, под предводительством тогдашнего председателя Особого Отдела Павлуновского, явившейся поздним темным вечером и наводнившей весь дом и двор.