Далее Радищев скептически отзывается об эпической поэме «Петр Великий» (1756—1761), критикует Ломоносова за отсутствие в стихах чувствительности, за многословие его од. К этому следует добавить рассуждения «новомодного стихотворца» — «автора» «Слова»—о метрическом однообразии ломоносовской поэзии (см. «Тверь»).

Но внемли: прежде начатия времен и т. д. Радищев прибегает к библейскому мифу о сотворении мира (который он раньше использовал в оратории «Творение мира» заключительной строфе «Вольности»).

Первый мах в творении всесилен был; вся чудесность мира, вся его красота суть только следствия и т. д. Истинное бессмертие личности, считает Радищев, заключается в ее воздействии на умы современников и грядущие поколения. Тот, кто дает новый толчок прогрессу, достоин признательности потомства. Когда Радищев писал эти слова, он имел в виду не только Ломоносова, но и себя, первого «прорицателя вольности», первого революционного писателя России.

Оно нелицемерно. Екатерина II написала о «Слове»: «Тут вмещена хвала Мирабоа, который не единой, но многия висельницы достоин; тут императрице Елисавете Петровне оказано непочтение. Тут видно, что сочинитель не сущий христианин. И вероподобие оказывается, что он себя определил начальником, книгою ли, или инако, исторгнуть скипетры из рук царей».

Всесвятское — село под Москвой (ныне находится в черте города).

Москва! Москва!!! После этих слов в печатном тексте Следует: «С дозволения Управы Благочиния». По существовавшим законам цензурная помета должна была находиться на титульном листе книги, и Радищев об этом правиле отлично знал. Поэтому очевидно, что помещение цензурного разрешения на последней странице вместо титульного листа входило в авторский замысел Радищева: только еще взяв «Путешествие» в руки, читатель сразу должен быть ощутить необычный, бесцензурный, противозаконный характер первой русской революционной книги — «Путешествия из Петербурга в Москву».