Мрачная твердь позыбнулась, и вольность воссияла. В рукописных редакциях, где не «новомодный стихотворец» излагал «Вольность», а сам Путешественник читал ее стихотворный текст, продолжение было иное: «Прочитав, я ему сказал: «Е(;ли вы, государь мой, ни за чем другим едете в Петербург, как дабы истребовать дозволение на напечатание ваших стихов, то возвратитесь в покое домой и потащитесь исправить их от двух погрешностей: от нелепости выражений и, сказать вам могут, от нелепости мыслей». Он, поглядев на меня с презрением: «Прочтите сию бумагу и скажите мне, не посадят ли и за нее. Читайте: сие долженствовало быть для великого поста, некоторым случаем не докончено. Да будет оно примером, как можно писать не одними ямбами». Развернув, прочел следующее:

«Творение мира.

Песнословие.

Хор.

Тако предвечная мысль, осеняя собою и проч.».

—«Вы уже улыбаться начинаете, вам кажется уже, что читаете «Тилемахиду». Но смейтесь, как хотите; «Чудище , огромно, с тризевной и лаяй» не столь дурной стих. Но о всем теперь не кстати, продолжайте и смейтесь». Дальше следовал текст  «песнословия» (т. е. оратории, кантаты духовного содержания) «Творение мира», которое развивало характерный для Радищева взгляд на мысль и слово как на ту силу, которая призвана бороться с несовершенством мира. После незавершенного «песнословия» следовало такое окончание главы: «Конца нет. — «Что ж вы скажете о употреблений в одном сочинении разного рода стихов? Но сие смешение не только прилично малому и для пения определенному стихотворению, но удачно будет и в эпопее. Не мой сей есть

совет, но Мармонтелев» (Жан-Франсуа Мармонтель (1723—1799) — французский писатель и философ-просветитель). — Я, собрав мои мысли, хотел ему на его стихи сказать нечто, может быть, ему и не приятное.