На ней возвестил Ломоносов величие предвечного, восседающего на крыле ветренней и т. д. Это краткий пересказ «Преложения псалма 103».

Умеряя глас трубы Пиндаровой, на ней же он воспел бренность человека и близкий предел его понятий и т. д. Здесь Радищев говорит о философской оде Ломоносова «Вечернее размышление о божием величестве при случае великого северного сияния» (1743), которая, в отличие от торжественных и духовных од высокого «штиля», написана средним «штилем» (на это указывает оборот: «Умеряя глас трубы Пиндаровой»):

Лице свое скрывает день;

Поля покрыла мрачна ночь;

Взошла на горы черна тень;

Лучи от нас сокрылись, прочь;

Открылась бездна звезд полна;

Звездам числа нет, бездне дна.

Песчинка как в морских волнах,

Как мала  в вечном льде,

Как в сильном вихре тонкий прах,

В свирепом как перо огне,

Так я, в сей бездне углублен,

Теряюсь, мысльми утомлен!

Не Ломоносову, а Радищеву принадлежит вопрос: «Что есть разум человеческий?» — и ответ: «Се ты, о Ломоносов, одежда моя тебя не сокроет».

Не завидую тебе, что, следуя общему обычаю ласкати царям. ты льстил похвалою в стихах Елисавете и т. д. Императрице Елизавете Петровне (1709—1761, вступила на престол 25 ноября 1741 года) посвящено большинство од Ломоносова. В значительной части они имели программный характер, но иногда были и просто хвалебными. Именно эту сторону од Ломоносова официальная точка зрения выдвигала на первый план. Радищев же то, что признавалось в 80-х годах главным в деятельности Ломоносова, относит за счет наносного — влияния окружающей среды и личных качеств характера поэта, его «признательной ко благодеяниям души». В похвалах Елизавете не сила Ломоносова, а слабость, умолчать о которой «без уязвления истины и потомства» нельзя, но Радищев показывает то незначительное место, какое занимала лесть Елизавете в поэзии и тем более в общей грандиозной деятельности Ломоносова: «Прославиться всяк может подвигами, но ты был первый».