Наконец, признав Ломоносова реформатором русской поэзии, а Сумарокова его достойным продолжате- лем-современником, Радищев отказывается от противопоставления двух крупнейших поэтов — противопоставления, которое еще при жизни обоих писателей исходило из придворных кругов и усиленно поддерживалось проправительственной печатью в 80-е годы.

Но если действие стихов Ломоносова могло размашистый сделать шаг в образовании стихотворческого понятия его современников, красноречие его чувствительного или явного ударения не сделало, и т. д. Равного Сумарокову последователя Ломоносова в области прозы и ораторского искусства («витийства») Радищев не находит и усматривает влияние его прозы более на «общем образе письма», чем в области гражданского красноречия. Подобно Фонвизину, утверждавшему, что недостаток ораторов в России объясняется отсутствием условий, способствующих развитию искусства красноречия (нет ни народных собраний, ни парламента), Радищев, не говоря прямо о причинах (хотя к этому ведет данный им выше перечень имен знаменитейших ораторов-республиканцев или деятелей парламентов), называет «бесплодно употребленными» блестящие ораторские приемы похвальных слов Ломоносова, не удовлетворявших писателя-революционера своим содержанием. Он предсказывает появление прозаика, который, учтя великолепное искусство Ломоносова («будет твой воспитанник»), проложит путь новому, действительно гражданскому витийству, незнакомому самодержавной России. «Далеко ли время сие или близко, блудящий взор, скитаяся в неизвестности грядущего, не находит подножия остановиться».

Но ты, зревший самого Ломоносова и в творениях его поучаяся, может быть, велеречию, забвен мною не будешь. Говоря о воздействии красноречия Ломоносова на церковных проповедников, Радищев обращается к митрополиту московскому Платону Левшину (1737—1812), славившемуся ораторским искусством. Значительно упростив язык своих проповедей (в чем Радищев усматривает влияние Ломоносова), Платон делал свои речи более доходчивыми для слушателей, чем церковные ораторы XVII — начала XVIII века. Иногда он поражал слушателей смелым и неожиданным оборотом речи, внезапным движением.