По старому русскому обыкновению присмотра за чистотой улицы не было никакого, т.е. писались приказы от полиции, издавались даже высочайшие указы о соблюдении чистоты на улицах, но все это исполнялось на деле плохо — на улицу выбрасывали без стеснения со дворов весь хлам и сор, выливались все помои, на улице преспокойно оставляли всякую падаль. Были места, где лужи, «грязи», так и не просыхали даже в жаркое лето и служили приютом для обывательских гусей и уток. Так дело обстояло по всему течению зарытой теперь в землю Неглинной, по Кузнецкому мосту, по теперешней Театральной площади, которая была просто-напросто топью, болотом, куда москвичи свозили сор и всякую нечистоту. Улицы были неправильны, то очень широки, превращаясь чуть не в площадь, то суживались так, что двум телегам не разъехаться; переулков было столько, что в них путались старожилы, и очень часто то, что казалось переулком, при ближайшем рассмотрении оказывалось к вящшей досаде путника «тупиком», т.е. перегороженной чьим-либо строением, иногда очень глубоко входящей в ряд строений впадиной с улицы; впрочем, москвич не очень обижался, если предприимчивый пешеход, не побоявшись зубастых собак, перебирался через его двор на простор следующей улицы. Огромное большинство домов мало чем отличалось от простых крестьянских изб с завалинками, на которых или возле которых попросту на травке любили собираться в летнее время под вечер обыватели этих домиков, сидели тут, разговаривали с соседями, грызли орехи, смотрели на прохожих, перекидываясь острым словом или шуткой, на что москвичи всегда были большие охотники. Посреди улиц часто стояли колодцы с огромными «журавлями»: это были по преимуществу женские клубы, где не умолкал звонкий говор и смех московских жительниц, приходивших сюда за водой с коромыслами и парой ведер. Домики и избы мелких и средних московских обывателей строились обыкновенно «на улицу», как в деревнях, и стояли местами очень плотно сжавшись, пока не прерывались каким-либо пустырем или погостом.