Ф. Ростопчин в одном письме-докладе своем императору Александру Павловичу так и говорит, что «бессмертные московские живут исправно: Остерман. разъезжает по гостям. Мамонов почти молодец, хотя из 92 лет утаивает восемь. Кн. Барятинский, коего и сама смерть боится, принимает визиты паралича и не может с жизнью ласково расстаться» и т.д.

Все это последние могикане екатерининских времен для Ростопчина и его высоких корреспондентов. Но было время, когда вся московская жизнь шла по указке, которую ей давали эти теперешние старики. Это было во времена их молодости, крепости и еще неизжитого влияния действительного, а не

призрачного. Современник С.П. Жихарев говорит в своих записках про А.Г. Орлова-Чесменского, что «какое-то очарование окружало богатыря Великой Екатерины, отдыхавшего на лаврах в просторе частной жизни, и привлекало к нему любовь народную. Неограниченно было уважение к нему всех сословий Москвы, и это уважение было данью не сану богатого вельможи, но личным его качествам». Человек прежде всего простой, здоровый телом и здравый умом, сильный физически до богатырства, он любил жить широко, привлекая всех в свой гостеприимный обиход. Этот обиход у Чесменского, который и молодость свою прославил тем, что был кутила и весельчак — бесшабашная голова, с невероятной дерзостью, на ура «разделавший вкупе с братьями то событие», в результате которого Екатерина II очутилась Всероссийской самодержицей, и потом, на склоне его дней, носил все тот же характер гульбы и потехи довольно примитивного свойства: рысистые бега, кулачный бой, охота, голуби — все удовольствия, которые особенно были по душе московскому человеку среднего и хорошего достатка. У А.Г. Орлова все эти удовольствия благодаря его огромным средствам принимали только размеры головокружительные, а для московской толпы это были ее собственные, только в большем масштабе взятые, увеселения и удовольствия, к которым радушный инициатор этих увеселений еще и любил привлекать толпу. Выезд графа Орлова на бега, где он сам лично участвовал, выезжая на своих великолепных рысаках, или его «голубиный гон», когда граф, окруженный блестящей толпой московской знати, любовался, стоя на лугу.