Понемногу все уровнялось, более сильные характеры удержались на высоте, сродившись с верхним слоем общества, а слабые погибли в людской пучине.

Конечно, трудно обществу переживать такой перелом общественной жизни, но все урегулирующее время приведет все и всех к общему знаменателю, и модные бредни, потеряв свою пикантность и новизну, растаят в пространстве, подобно скопившемуся в тучах электричеству, когда пронесется над страной буря и оросит ее благодетельный дождь.

Будем надеяться, что могучий рост колоссального русского организма, окрепнув в новых направлениях жизни, со временем поставит ее устои на непоколебимое основание и все бредни сдадутся в архив как ненужный хлам.

Д. И. Никифоров

Старая Москва просыпалась рано. На рассвете, а в осеннее и зимнее время и до света, ее будил колокольный звон, созывавший население в церкви к утреннему богослужению. Каждое утро начиналось этим звоном, повторявшимся затем не раз в течение дня. Кроме многочисленных церковных праздников, общих для всего населения, справлялись еще приходские храмовые праздники, а их было столько же, сколько дней в году, даже более, потому что не было дня, к которому не приурочивалась бы память патрона той или другой приходской церкви.

«В Москве каждый день праздник» — говорит старая пословица. Москва жила под непрерывный звон своих колоколов, но жутко приходилось от него непривычным нервам. Даже такие непритязательные люди, как арабские монахи, сопровождавшие в Россию антиохийского патриарха Макария в половине

XVII  столетия, люди, относившиеся притом с предвзятым оптимизмом к московским порядкам, не могли умолчать о тягостном впечатлении, которое производил на них колокольный звон в Москве.

Около полудня москвичи обедали, а потом отдыхали. Послеобеденное спанье было национальным обычаем, отступление от которого не проходило безнаказанно даже царю: известно, что Дмитрий I навлек на себя подозрение в нерусском происхождении и самозванстве между прочим тем, что после обеда не спал, а занимался делами.