Из москвичей редко найдете бедняка, у которого не было бы самовара. Иной бьется как рыба об лед, в тесной каморке его нет ни одного неизломанного стула (хоть их всего-то пара): а ярко вычищенный самовар красуется на самом видном месте, составляя, может быть, единственную ценную вещь, какою владеет хозяин. Москвич скорее согласится отказать себе в другом каком удобстве жизни, даже не испечь пирогов в праздник, чем не напиться чаю хоть раз в день, удовольствие это стоит недорого (разумеется, речь идет о людях, у которых, по их собственному выражению, в одном карман Иван Тощой, а в другом Марья Леготишна): положим, семья состоит из трех или четырех человек; значит, золотник чаю — десять копеек, полосьмушки сахару — семь копеек, воды на копейку, уголья нередко свои: итак, за восемнадцать копеек покупается все наслаждение. Человек не семейный редко держит самовар; но для него постоянное и недорогое прибежище в заведениях, которых у нас не меньше, чем в Японии чайных домов, и о них да позволено будет сказать тоже несколько слов.

Трактирных заведений в 1846 году считалось в Москве до двухсот. Употреблено в них в продолжение года чаю почти сто

девяносто восемь тысяч фунтов (на сумму боле 515 тыс. руб. сереб.), а сахару с лишком тридцать восемь тысяч пудов (на сумму более 31 тыс. руб. серебр.): цифры, не поражающие своей значительностью, когда знаешь, что главный товар заведений — чай. Немец вспрыскивает покупку, калякает с товарищем за бутылкой пива, француз в таком случае требует вина, а москвич — чаю. Поэтому в тех частях города, где более движения, торговой жизни, тем более и пьют чаю, и наоборот: в 1846 году Городская часть (я говорю про одни заведения) выпила почти 30 тысяч фунтов чаю, а Рогожская боле 20, тогда как Пречистенская ограничилась 6 тысячами фунтов, а Мещанская потребила менее 3  тысяч. Торговому человеку не приходится думать о русском напитке, веселящем душу; зато он усердно накачивает себя китайским, вовсе не заботясь о вредных последствиях, какие сулят доктора неумеренным любителям чаю: напротив, он полнеет так, что сердце радуется, как взглянешь на него, и готов бы отвечать врагам чаепития словами Вольтера.

Заведения со своей стороны стараются не ударить в грязь лицом перед неизменными гостями. Начиная от трактиров, где прислуга щеголяет в шелковых рубашках, где двадцатитысячные машины услаждают слух меломанов, где можно найти кипу журналов, до тех заведений по краям Москвы, в которых деревянные лавки заменяют красные диваны, а половые ходят в опорках, — везде, если найдете какой недостаток, то уж, наверно, не в чае, и если возмутит что вашу душу или аппетит, то, конечно, не он.