—     Дома, спит, — лаконично отвечала она.

—     Грузен?

—     Знамо дело.

—     Давно дома-то?

—     С полчаса.

—     Ну, слава Тебе Господи! Проспит долго. Ты поставь самовар, Устинья, да закусочки приготовь.

—     Ладно, идите.

—     Вот я у вас нет-нет, а все-таки побываю; а вы, шутка ли, с именин моих не были, — заговорила Анна Васильевна.

—     Все некогда, родимая моя, то да се, так вот и не видишь, как время идет.

—     Оно так-то так. Ах, здравствуйте, красавицы мои, все- то вы хорошеете; кралечки мои! — говорила Анна Васильев

на целуясь с двумя дочерьми хозяйки, краснощекими, сдобными юницами.

Пока Устинья готовила закуску и ставила самовар, Марья Петровна стала развертывать покупки свои, видеть которые дочери ее ожидали с большим нетерпеньем.

—     Каков бареж-то, а поем. — далее Марья Петровна не могла продолжать; глаза ее с ужасом остановились на двух огромных дырах на купленном ею бареже. — Ах мошенники! Ах грабители! — завопила бедная женщина. Но беда, как говорится, одна не приходит: шерстяная материя, купленная ею, оказалась гнилою.

—     Вы уж, матушка Анна Васильевна, и вы, девки голубушки, самому-то ничего не говорите, Христа ради, — молила Полушкина: авось Бог милостив, сойдет куда-нибудь: прислуге подарить можно.

Анна Васильевна в свою очередь показала покупки. Правда, полотно было весьма подозрительного достоинства, зато ситец оказался превосходным.

—     Какая вы, погляжу я, мастерица покупать, — говорила хозяйка, скрывая невольную зависть.

Между тем подали на стол самовар и закуску. Марья Петровна и Анна Васильевна выпили рюмки по четыре настойки и принялись за чаепитие.

—       Ах, обдайте-ка ситец-то свой кипятком, — сказала вдруг Марья Петровна, — не линючий ли: от этих разбойников все станется.