—     Что вы, что вы! Это дорого; возьмите двадцать копеек.

—     Таких цен нет, сударыня.

—     Чай линючий?

—     Мы линючих не держим-с, это вы напрасно говорить изволите.

—     Берите же двадцать, — говорит Анна Васильевна, у которой на ситец глаза разгорелись.

—     Никак нельзя-с: себе убыток будет.

—     Ну двадцать пять.

—     Для вас уж разве как для благородной дамы извольте двадцать восемь: ей-Богу, себе в убыток.

—     Больше ни за что не дам, — произнесла Анна Васильевна, решительным голосом.

—     Ну, что делать! Извольте — сколько аршин отмерить прикажете?

—     Двадцать.

Наконец наши приятельницы вышли из рядов, обремененные покупками. Лица их были покрыты потом, обе дышали тяжело.

—     Мы, Марья Петровна, до Серпуховских ворот дойдем вместе.

—     Нет, уж вы, матушка, ко мне пожалуйте чайку откушать.

—     Далеко, право; дома-то меня заждутся.

—     Авось там немаленькая дочка-то осталась. Нет, уж сделайте милость, Анна Васильевна, ко мне; а то неравно мой-то выпивши. оно все для опаски-то лучше. При чужих-то авось посовестится. Мы чайку напьемся вместе, настоечки отведаем.

Против последнего соблазна Анна Васильевна не могла устоять; к тому же она рассчитывала, что все-таки полпути она проедет на чужой счет. И так она согласилась.

Долго торговалась Марья Петровна с извозчиками; наконец какой-то согласился довезти их на Зацепу за четвертак. Они вскарабкались на дрожки, извозчик стегнул свою сивку и та затрусила.

Вот приехали они к небольшому двухэтажному полукамен- ному дому, на воротах которого была прибита доска с надписью: «Палушкина Сидара Данилава». Марья Петровна расплатилась с извозчиком, который тщетно взывал к ней: «надо бы, мол, прибавить», — и вместе со своей гостьей вошли через скрипучую калитку на двор.

—       Что, дома сам? — робко спросила Марья Петровна у своей кухарки Устиньи, встретившей их в сенях.