Итак, шут с непристойной песенкой среди танцующих, торгаш, быть может, ростовщик — ведь на балах в карты играют и проигрывают — среди гостей. Современники отмечают эти явления как курьез московской жизни, и, конечно, это были курьезы, но терпимые московским обществом, а следовательно, характеризовавшие и самый культурный уровень этого общества.

Неизменной принадлежностью каждого бала был буфет с прохладительными напитками, мороженым, чаем со всякими сластями; сюда спасались от духоты и копоти танцевальных зал. В буфете, обставленном по стенам прилавками, на которых в хрустальных чашах лежали грудами плоды и конфеты, в граненых разноцветных графинах стояли освежительные напитки, и кипела вода в серебряном самоваре, постоянно и без перерыву толпились гости, волною сменяя друг друга. Добраться до прилавка всегда было трудно. «Пока мы дожидались нашей очереди, — рассказывает современник, — чтобы напиться лимонаду, один приземистый барин успел пропустить в себя пять чашек чаю и проглотить с полдюжины сдобных булочек; но по крайней мере он ничем не запасался, а в двух шагах от него какая- то пожилая барыня преспокойно набивала конфетами свой огромный ридикюль, который начинал уже принимать форму довольно увесистого кулька». Пушкин как современник очень невысокого мнения о московском обществе, в котором он так много бывал. На балах, по его словам,

.всех занимает

Такой бессвязный, полный вздор,

Все в них так бледно, равнодушно;

Они клевещут даже скучно;

В бесплодной сухости речей,

Вопросов, сплетен и вестей Не вспыхнет мысли в целы сутки,

Хоть невзначай, хоть наобум,

Не улыбнется томный ум,

Не дрогнет сердце хоть для шутки.

И даже глупости смешной В тебе не встретишь, свет пустой!.

Зато встречалось другое.

Отличительной чертой больших московских бар было то, что принято называть самодурством — грубость не без некоторой доли даже остроумия в своем проявлении при уверенности: «мне» все можно. Современники рассказывают нам о таких «оригиналах», которые собрания и балы у себя кончали тем, что становились среди зала и орали: «Heraus!» — т.е. «вон», или, взяв у музыканта волторну, трубили «ретираду», т.е. военный сигнал об отступлении, и гости должны были уходить.