Судья, вызвав обвиняемого, спросил его: признает ли он себя виновным и что может сказать против этого обвинения.

Соболев. А я вот что скажу вам, господин судья: мы получаем газеты в шесть часов, я как начальник богадельни получаю газеты первый, а Татьяна пришла ко мне в 7 часов. Вы, господин судья, знаете, катковская газета большая: в час ее не прочтешь, и я дал им полицейский листок, а газет, сказал, не дам до утра.

Леваницкая. Я приходила не в семь, а в девять часов, как обыкновенно.

Соболев. Только это, через несколько минут опять слышу звонок. Кто? — спрашиваю. За газетами пришли, говорят. Ну тут, признаюсь, я уже рассердился и сказал что-то.

Леваницкая. Да г-н Соболев и невыслушал меня, а прямо обругал неприличными словами.

Соболев. Не помню я, что ей сказал. Нынче у детей я спрашивал: не бранил ли я Татьяну; они говорят, что нет. Но, признаюсь, я назвал ее дрянью и по-христиански согласен попросить у нее за это прощение. Только я, господин судья, был уж очень рассержен, а потому и сказал, что не буду давать им газет, пускай в конторе на другой день берут. Ушла Татьяна; слышу, опять звонок; приходит уж другая, такая толстая, и говорит, что я пьян, но газет я все-таки не дал. У тебя, Татьяна, я готов просить прощение по-христиански. Посудите сами, господин судья, ведь беспрестанные звонки хоть кого так рассердят. Конечно, она невиновата, виноват тот, кто посылал ее, я не пожалею двух тысяч рублей, чтобы нанять адвоката, и буду жаловаться. Что за беда, что я выбранил ее, но можно ли меня, начальника богадельни, тянуть за это в суд. Ведь я после этого, пожалуй, авторитет потеряю.

Судья. Следовательно, вы сознаетесь, что бранили ее.

Соболев. Кажется, назвал дрянью.

Судья. Она между тем говорит, что вы бранили ее неприличными словами.

Соболев. Все может быть: я был так рассержен этими звонками. Скажи, Татьяна, как я тебя бранил?

Леваницкая, приблизившись к судье, произнесла что-то шепотом.

Соболев (прислушиваясь). Этого, право, не помню! Впрочем, я согласен по-христиански просить прощения. (Леваницкой). И как тебе, Татьяна, не совестно тянуть меня к суду из-за такой

безделицы? Мне не за себя обидно, мне обидно за мою должность. Ведь я тридцать шесть лет состою начальником этого заведения; меня вся Москва знает, и Шумахер знает меня!