На днях сижу я на Пречистенском бульваре; ко мне подошли два знакомых мне господина, оба уже пожилых лет, отцы семейства, и, поздоровавшись со мною, сели возле меня на скамейке. Затем один из них, назову его хоть г. А, подал мне какую-то записочку, написанную на клочке серой бумаги.

—     Вот, батюшка, прочтите-ка, — сказал он. — Вы, молодые люди, думаете, что наш брат, старик, ни на что уж не годится, ан нет! Мы вот еще какие записочки получаем.

Вот содержание записочки, которую я прочел: «Милай друк Андрил мой пряма иди и бири под руку я буду на бульвари в розовой шляпи».

—     Ну что ж, — отвечал я, — ваше счастье!

—     Нет-с, нахальство-то какое! Дерзость-то какая!

—     Заметьте, — заговорил вдруг г-н А. с горячностью, — ко мне — человеку женатому, у которого, извините, дети старше вас, — и вдруг подходит какой-то оборванец и осмеливается подать эту записку: «от барышни», говорит. ха, ха, ха, нечего сказать — хороша барышня

—     Да он, может быть, по ошибке подал вам эту записку, — заметил я.

—     Сначала и я так думал. Ты, — говорю, — любезнейший, не ошибся ли. Никак нет-с, говорит, они вам приказали отдать, они вас хорошо заприметили.

—     Странно!

—     Да вы вот у Ивана Ивановича расспросите: он вам расскажет, какой случай с ним был в таком же роде. Расскажите, Иван Иванович, — обратился он к своему товарищу.

—     Разве я не рассказывал вам? — спросил меня Иван Иванович.

—     Нет, нет, расскажите, пожалуйста.

— Извольте. Прекурьезная история! Недавно провожал я одного своего знакомого за границу. На прощание мы распили с ним по бутылочке винца; я человек непривычный к вину; ну меня, понимаете, и разобрало. Не ловко же, сами согласитесь, явиться к жене в таком виде, тем более что она у меня женщина строгих правил. Очень хорошо-с. Я и вздумал выпить бутылочку сельтерской да по бульвару пройтись, чтобы освежиться.