Я дал его так потому, что находился в болезненном состоянии и не мог достаточно осмыслить происходившее около меня. Дело было так: я содержался в Сретенском частном доме за оскорбление полицейского чиновника. Меня содержали ужасно дурно. Мне не давали не только харчевых денег, но не давали и пищи, которую дают даже заарестованным животным. Вследствие этого я заболел, вынес тифозную горячку и воспаление в мозгу. При мне капитан Федотов отобрал у неизвестной женщины три иконы, которые были поставлены в моей камере на окно. На вопрос г-на Козлянинова, можно ли купить эти иконы, Федотов отвечал: можно. На другой день частный пристав приказал, чтобы по случаю приезда полицмейстера Арапова все было прибрано в камерах, и потому я спрятал иконы у себя под подушку. Когда женщина, у которой отобраны были образа, была отправлена в больницу, я, находясь в крайности и нужде, не имея пищи и денег, воспользовался прогулкою и заложил эти образа в надежде выкупить их дня через четыре, так как я надеялся к этому времени получить долг с одного знакомого. Я действительно взял образа тайно, но желания скрытно заложить иконы у меня не было».

Г-н товарищ прокурора в своей обвинительной речи обратил внимание присяжных на то обстоятельство, что преступление, в котором обвиняется кн. Мещерский, есть простая кража, а не святотатство, ибо похищение сделано не из церкви, и кн. Мещерский судится судом присяжных только потому, что принадлежит к дворянскому сословию. Затем, рассказав обстоятельства дела, г-н товарищ прокурора обратил внимание присяжных на то, что ссылка кн. Мещерского на дурное его содержание в частном доме не может служить извинением настоящего преступления. Затем г-н товарищ прокурора прочитал статью Уложения, которою определяется кража, и заметил, что настоящее преступление подходит к этому определению: кн. Мещерский знал, чьи были иконы; он взял их тайно — не пустил Сиренко с собою в дом к Шпигельштейн. В заключение г-н товарищ прокурора обратил внимание на то, что кн. Мещерский как лицо, принадлежащее к сословию, пользующемуся особыми правами, и как человек, получивший образование, должен быть наказан строже обыкновенного преступника. «Но я прошу вас, гг. присяжные, — закончил г-н товарищ прокурора, — отрешиться от этой мысли и постановить приговор по внушению вашей совести».