По описанию современников, во время балов, концертов и маскарадов, которые здесь устраивались московским дворянством, все блистало роскошью, великолепием, красотой и элегантностью. Залы и гостиные, кроме люстр, освещались еще цветными стаканчиками. На концерты собирались около 8 часов вечера, но слушали музыку или пение очень мало: разговор был до того шумен, что заглушал не только пение, но и оркестр. Все с нетерпением ждали минуты, когда музыка окончится, и затем начинался «променад»: ходили кругом зала те, которые хотели себя показать, а которые предпочитали других посмотреть, те сидели на скамьях и стульях, расставленных по стенам кругом всей залы.

На собрании, по словам поэта,

.теснота, волненье, жар,

Музыки грохот, свеч блистанье,

Мельканье, вихорь быстрых пар,

Красавиц легкие уборы,

Людьми пестреющие хоры,

Невест обширный полукруг Все чувства поражают вдруг.

Здесь кажут франты записные Свое нахальство, свой жилет И невнимательный лорнет.

Сюда гусары отпускные Спешат явиться, прогреметь,

Блеснуть, пленить и улететь.

Общая характеристика поэта, жалующегося на пустоту московского общества, совпадает с воспоминаниями современников. «В собрании, — пишет в своих записках И.А. Второв, — бывает лучшее и блестящее общество и наблюдается более, нежели где-нибудь, благопристойности и вежливости. Много молодых людей, прекрасно образованных и скромных, но едва ли не больше глупых, ветреных, шарлатанов, избалованных счастьем и богатством. Я много заметил таких, которые, тщеславясь купленными мальтийскими орденами, выказывали свою модную прическу, большое жабо до нижней губы и высокие воротники на мундирах. Все такие шарлатаны были в очках, не для пособия зрению, а для моды. Тогда (начало 1800-х годов) в общие собрания иначе нельзя было появиться, как не в мундире. Были и фраки для частных домов, но особого покроя, вроде французских кафтанов, однобортные и со стоячим воротником».