Недостаточность полицейского надзора сказывалась, конечно, и в явлениях повседневной жизни — в поведении толпы, наполнявшей московские улицы, в уличном быте и уличных нравах. Не испытывая большого стеснения со стороны полиции, народ держал себя на улице более нараспашку, и черты национального характера проявлялись с большей резкостью, чем в наше время.

Иностранцу бросались в глаза в Москве сварливость и бранчивость русских. Олеарий пишет: «Они (русские) вообще весьма бранчивый народ и наскакивают друг на друга с неистовыми и суровыми словами, точно псы. На улицах постоянно приходится видеть подобного рода ссоры и бабьи передряги, при чем они ведутся так рьяно, что с непривычки думаешь, что они сейчас вцепятся друг другу в волосы. Однако до побоев дело доходит весьма редко, а если уже дело зашло так далеко,

то они дерутся кулачным боем». Упрощенный способ расправы за обиды был в ходу и между людьми более или менее знатного происхождения. Тому же Олеарию пришлось наблюдать, как двое детей боярских, сидя верхом на конях, стегали друг друга кнутами во время церемониальной встречи турецкого посольства.

Но если драки на улицах происходили не особенно часто, то самым обычным явлением были ругательства, ставшие в Великороссии национальными. Отмечая эту особенность московского разговорного языка, иностранцы единогласно признают ее «постыдной и гнусной». Нельзя сказать, чтобы русские совершенно не сознавали зазорности своей национальной брани. Церковь постоянно выступала с суровым осуждением «скаредных» ругательств, бывали порой и случаи судебного и полицейского преследования их. Олеарий рассказывает, что в его время была предпринята правительством попытка искоренения брани на улицах: брань была строго запрещена, под страхом кнута, публично оповещенным указом, и на особых агентов была возложена обязанность хватать в толпе ругателей и на месте наказывать их. «Однако, — замечает Олеарий, — эта давно привычная и слишком глубоко укоренившаяся ругань требовала тут и там больше надзора, чем можно было иметь, и доставляла наблюдателям, судьям и палачам столько невыносимой работы, что им надоело как следить за тем, чего они сами не могли исполнить, так и наказывать преступников».