Меры, принимавшиеся против брани на улицах, были обречены на неудачу уже потому, что они не могли встретить сознательного сочувствия в самом правящем классе. Национальные ругательства были так же обычны в хоромах высокопоставленных лиц, как и среди уличной толпы. Очень характерный в этом отношении случай рассказывает архидьякон Павел Алеппский.

На утрене в Саввине монастыре присутствовали антиохийский патриарх и царь Алексей Михайлович. Когда чтец, приступая к чтению жития святого, сказал: «благослови, отче», царь, вскочив с кресла, гневно крикнул, не смущаясь даже присутствием патриарха: «Что говоришь, мужик,  сын: благослови, отче? Тут есть патриарх, скажи: благослови, владыко!» Особым вариантом национальной брани была фраза, которой, по словам Олеария, простонародье преследовало на улицах Москвы немцев, проживавших в слободе Кокуе. Эта фраза так донимала их, что они наконец подали царю челобитную, прося о защите от уличных ругателей.

Вообще насмешливое и неприязненное отношение к иноземцам было обычным явлением. Хотя в Москве с XVI в. существовала постоянная европейская колония, московское население, воспитанное в условиях замкнутого национального быта, смотрело на членов ее как на людей иного мира. До самого конца XVII столетия европеец на улицах Москвы или собирал вокруг себя любопытных зрителей, разглядывавших его с не скрываемым изумлением, или вызывал со стороны туземцев враждебные выходки, в основе которых лежало, вероятно, раздражавшее русского смутное сознание превосходства над ним людей западной культуры. Корб говорит, что московиты иногда бывают до такой степени поглощены созерцанием иностранцев, что, разинув рот и вытаращив глаза, сами себя не помнят. Обычным бранным прозвищем немца было «фрыга», или «фря». Рейтенфельс говорит, что русские обзывают немцев «шишами».

Национальная брань была одним из проявлений нравственной распущенности русских, наблюдавшейся как в частной жизни, так и в уличном быту. Иностранцы не находят достаточно сильных выражений, чтобы заклеймить поражавшее их бесстыдство русских. «Они сняли с себя всякий стыд и всякое стеснение», — говорит датчанин Яков Ульфельд.