У Франца Христиановича была вечеринка по случаю дня рождения супруги его Амалии Рудольфовны. Вечеринка эта имела характер чисто немецкий. Молодежь с систематическим усердием танцевала под звуки разбитого фортепиано, по клавишам которого без всякого милосердия стучала костлявыми пальцами фрейлейн Шарлотта, единственный и весьма уже зрелый плод Франца Христиановича и Амалии Рудольфовны; люди пожилые, солидные — одни играли в карты или в лото по маленькой, Другие пили пиво, курили дешевые сигары и толковали о политике, причем беспрестанно слышались восклицания вроде: о я! Натюрлих! Эс ист мёглих! и т.п. Хозяин был доволен гостями, гости хозяином; одна лишь почтенная хозяйка находилась в не совсем приятном расположении духа: ее возмущала мысль о том, во сколько обойдется эта вечеринка; но к чести ее надо заметить, что она всячески старалась скрыть это неприятное расположение и была утонченно любезна с теми из гостей, которые поменьше ели и пили.

В 11 часов был подан ужин, состоявший из трех блюд: картофельного супа, сосисок под картофелем и молочных блинков, из которых верхние были даже посыпаны немножко сахаром. Карл Карлович, проигравший в этот вечер «ейн рубель зиль- бер», старался наверстать свою потерю тем, что пил и ел за троих: это приводило Амалию Рудольфовну в справедливое негодование. Впрочем, она никогда не питала особенного расположения к Эзельману, считая его за человека крайне легкомысленного и даже неблагонамеренного.

После ужина гости один за другим стали расходиться по домам. Эзельман подошел было к столику, на котором стояли графин со шнапсом и тарелка с наитончайшими бутербродами; но увидев, что все это по манию предусмотрительной хозяйки было уже убрано, начал также прощаться с семейством Катценкопфов.

— Мой друг, останься здесь, здесь так прекрасно, — говорил подгулявший немножко хозяин.