—     О, я люблю ошен русской. Я говорил: вы не бойтесь прохаживать такой поздний время.

—     Здесь, слава Богу, не лес.

—     О, для такой горошенький особ опасни, чем лез, наш столиц. Позволите вы мне справаживать ви.

—     Я вас не знаю.

—     Ах, так позволяйте ви мне с вами знакомым сделать.

Незнакомка молчала.

—     Позволяйте мне вашу ручка в моя рука взять, — продолжал неотвязчивый Эзельман и хотел было взять ее руку; но

незнакомка этого не позволила, заметив весьма деликатно, что идти рядом можно, а рукам давать волю не следует.

Такая скромность еще более подзадорила Карла Карловича, и, чтобы произвести на нее наивыгоднейшее впечатление, он даже приглашал ее назавтра обедать в «Эрмитаж» и, обещаясь заехать за нею, спросил: где она живет и нельзя ли ему зайти к ней хотя на минуточку. Незнакомка сказала ему свой адрес, но принять его у себя отказалась, говоря, что она живет с маменькой. Тогда Карл Карлович предложил ей проводить ее до дому, на что она согласилась, и они оба завернули в глухой переулок с бесконечно тянувшимися заборами.

—     О как я шастлив, што ви посволяйт мне ви проваживать, — воскликнул восторженно Эзельман, обхватывая талию незнакомки; но в эту самую минуту он получил такой удар в голову, от которого лишился чувств.

Очнулся Карл Карлович поутру в частном доме. Ему объяснили, что он был поднят, обобранный до нитки и с разбитой головой в N-ском переулке, обходом. Несчастный Эзельман просил, чтобы его немедленно отправили домой, что и было исполнено.

—     Мой Бог, что с тобою, Карл! — вскричала жена, когда его привезли домой.

—     О это была ужасная история, Луиза, — отвечал он, — пошли за доктором.

Карл Карлович пролежал целый месяц в постели; впрочем, этот несчастный случай принес ему и некоторую пользу в нравственном и финансовом отношении: он сделался гораздо скромнее, в гостях долго не засиживался и не тратил так, как прежде, на хорошеньких модисток и субреток.