К счастью, обер-полицмейстер А.С. Шульгин с удивительным присутствием духа кинулся в толпу теснящегося народа близ семи воротов, какими поднимался колокол, и решительным, уверительным голосом объявил, что это неправда, что это выдумка мошенников. Народ, увидя своими глазами, что ни Иван Великий не шатается, ни каланча не падает, успокоился. Богданов во время самой суматохи управлял действиями многих воротов посредством колокольчика и палочки с навязанным на ней платком. Не отходя сам от колокола, он умел удержать работников на своих местах и примерною расторопностью отвратил большую беду. Во избежание новых беспорядков и давки, которые могли опять произвести те же мошенники, преосвященный митрополит приказал остановить поднятие колокола и объявить, что он будет поднят завтра поутру. Но как только толпы разошлись, колокол был поднят в тот же вечер благополучно и на другой день утвержден как должно на перекладинах, к которым прибавлено несколько новых брусьев.

В день поднятия колокола преосвященный митрополит пригласил Михаила Гавриловича Богданова к столу своему, к которому он и после был приглашаем. Никакие награды за труд не могли утешить Богданова. Он плакал от умиления, от благодарности, он торжествовал — услуги его признаны начальством.

—     Ну если б я не согласился позволить тебе поднять колокол и представил бы то на разрешение в Петербург, — спросил его преосвященный Серафим, — что бы ты сделал?

—     Я уже решился, — отвечал Богданов: — я бы ночью привез колокол и поднял его потихоньку своими работниками, а там бы воля вашего высокопреосвященства наказать меня.

Рассказывают, что когда еще устроил Богданов склепы для поднятия колокола из ямы, по отливке его, то приходил на завод известный иностранный механик и, из сожаления к неученому русскому литейщику, доказывал ему невозможность поднять такую тяжесть на ненадежные будто бы перекладины. «Приходи завтра звонить в колокол!» — был ответ Богданова, и подлинно, на другой день он уже висел на них и оставался до самого поднятия на колокольню. Так простой русский механик удивил искусством своим самих иностранцев.

Говорят, что Богданов, вложивший в этот колокол все свое состояние, до конца жизни своей питал как бы отеческую привязанность к своему произведению: часто, особенно в дни благовеста в большой колокол, приходил он на Ивановскую колокольню, подолгу сидел пред своим излюбленным детищем, любовно глядел на него и нередко о чем-то проливал слезы.