Когда по выздоровлении его знакомые спрашивали, что случилось с ним, он рассказывал всегда о целой шайке вооруженных разбойников, которая будто бы напала на него в N-ckom переулке и ограбила его дочиста. «О это была ужасная история!» — прибавлял он, вздыхая.

—     Матушка, Марья Петровна, здравствуйте, Христос воскрес!

—     Воистину воскрес, родная моя.

Обе поцеловались.

—     Ваши все здоровы ли? — спрашивает Марья Петровна свою знакомую.

—     Слава Богу; только вот Кондратий Иванович иссушил совсем.

—     Ох, голубушка! И мой ведь Сидор Данилыч закургузил.

—     Ваш покрайности, хоть пьет-то не постоянно, а мой каждый день пьян.

—     Поверишь ли, Анна Васильевна, я бы молебны по всем церквам отслужила, в Киев пешком бы пошла, кабы мой-то пил так же, как ваш, каждый день, только бы характер свой смирил.

—     Насчет этого мой-то, слава те Господи, еще ничего; да ведь недостатки-то вот.

—     Приедет это из городу пьяный, ну и не кажись на глаза. Али вот праздничное дело, кому радость, а мне мука: редкий праздник без колотушек обойдется. Тверезый ничего; а как выпьет этого зелья — и почнет ко всем придираться.

—     Нет, мой смирен, все только про Ерибальду, про. как его лешего, прости Господи! И не выговоришь; начнет это собирать разных немецких царей и все про них толкует: слушаешь, слушаешь, да и терпенье потеряешь, прикрикнешь на него: будет, мол, срамиться-то — ну и уйдет спать; а то до петухов пробурчит.

—    У меня Сидор Данилыч. да сохрани Господи, крикнуть на него — разразит! Однако заболталась я с вами.

—     Вы куда торопитесь-то?

—     Да на дешевые, матушка.

—     И я туда же. Надо вот дылде-то своей купить на платьишко, да и самой тоже.

—     Так пойдемте вместе: по дороге. Я тоже своим дурищам хочу купить кой-чего; нельзя, знаете, матушка Анна Васильевна, девки на возрасте. Давно я не видала вас. Что дочка ваша не просватана еще?

— Сватался один на святках, да по всему видно, что стрекулист: так ничего обстоятельного нет.