Солдаты эти были необходимы как конвой, так как по многим дорогам бродили шайки разбойников, и ехать было не безопасно». Генерал Неплюев, большой чудак и оригинал, устраивал свой поезд так, что на зрелище его выезда собирались толпами зеваки. В  поезде было: три восьмиместные  линеи, две или три кареты четырехместные, многое множество колясок, кибиток, фур, дрожек — и все это было, переполнено разным народом. Подле главных экипажей, тянувшихся ровным шагом, шли скороходы и гайдуки, на запятках сидели вооруженные гусары и казаки. В экипажах сидели компаньонки, компаньоны, шуты, шутихи, дуры и дураки; «последние припрыгивали и взвизгивали голосами всяких животных. Сам барин в богатом , зеленого цвета халате, украшенном орденами, лежал на сафьянном пуховике в коляске; на голове его был зеленый же картуз с красными опушками, отороченный где только воз

можно галунами. Из-под картуза виднелся белый колпак. В руках барин держал гигантской величины трубку, малиновый  платок и ужасную дорожную табакерку, с изображением одного из мудрецов Греции».

Большинство ездило, конечно, проще, без вывертов и фокусов, какие могли себе позволять богатые оригиналы, но все же барский поезд на большой или проселочной дороге в те времена представлял из себя явление прелюбопытное. Для самих путешественников передвижение шуткой не было — дороги представляли из себя нечто невероятное; мисс Вильмот прямо говорит, что «велико должно быть красноречие, которое в состоянии дать понятие о страданиях русского путешествия», — именно от бездорожья, не говоря о других опасностях. Но бездорожье и все другие неприятности и опасности переносились легко при мысли о полном отдыхе и всяком благополучии, ожидающих барина-путешественника на его родном пепелище.

Барские подмосковные густой сетью окутывали близкие и далекие окрестности Москвы. Теперь уже немного осталось их. Одни сгорели, другие изветшали и разрушились, третьи стоят руинами; сохранились целиком очень немногие, да и то одни стоят пустые, нежилые, точно музеи или памятники отжившей в свое время жизни, к другим присоседились фабрики и заводы, а в барских апартаментах водворились новые владельцы, которые всем своим укладом так не подходят к стенам и обстановке, создавшимся при совсем иных условиях жизни.