Бальная музыка, обыкновенно из крепостных артистов, в большинстве была очень плоха; помещались оркестры на хорах и количеством музыкантов богаты не были.

Москва умела остаться Москвой даже и на светском балу, внося в это европейское удовольствие нечто совершенно не вяжущееся с нашим представлением о бале. М.Н. Загоскин рассказывает, как он со своим знакомым, будучи на балу в среднем дворянском доме, прошел вторую гостиную и остановился в дверях небольшого покоя, который, вероятно, по случаю бала превратился из спальни в приемную комнату. Посреди этой комнаты стоял длинный стол, покрытый разными галантерейными вещами. Золотые колечки, сережки, запонки, цепочки, булавочки и всякие другие блестящие безделушки разложены были весьма красиво во всю длину стола, накрытого красным сукном. За столом сидел старик с напудренной головой, в черном фраке и шитом разными шелками атласном камзоле. Наружность этого старика была весьма приятная, и, судя по его благородной и даже несколько аристократической физиономии, трудно было отгадать, каким образом он мог попасть за этот прилавок. Да, прилавок, потому что он продал при нас

двум дамам, одной — золотое колечко с бирюзой, а другой — небольшое черепаховое опахало с золотой насечкою; третья барышня, лет семнадцати, подошла к этому прилавку, вынула из ушей свои сережки и сказала:

—     Вот, возьмите! Маменька позволила мне променять мои серьги. Только, воля ваша, вы много взяли придачи; право, десять рублей много!

—     Ну, вот еще много! — прервал купец, — да твои сережки и «тяти рублей не стоят!

—     Ах, что вы, князь! — возразила барышня, — да я за них двадцать пять рублей заплатила!

—     Князь! — повторила я шепотом.

— Да, — сказал мне на ухо приятель, — это отставной бригадир князь Н. Он промотал четыре тысячи душ наследственного имения и теперь, видишь, чем промышляет. Ты будешь часто встречать его сиятельство с этим же самым подвижным магазином; с некоторого времени он сделался почти необходимою принадлежностью всех балов.