—     Вот тоже и я говорю своим: ой девки! не смотрите вы на рожу да на одежу; иной и неказист из себя, и одет не ахти мне, а с капиталом; а другой и красив, и франт; зато в одном кармане блоха на аркане, в другом вошь на цепи.

—     Это точно, Марья Петровна; нынче народ так и норовит обмануть. Однако пойдемте поскорее, а то, пожалуй, придем к шапочному разбору.

—     И то, мать моя, — и разговаривающие ускорили шаги.

В рядах, особенно в ножевой линии, около лавок давка, шум и гам; беспрестанно слышатся: почем? уступите, двадцать и

три четверти, заверни, ах, батюшки, кошелек вытащили ой, ой, совсем задавили! и тому подобные возгласы. Анна Васильевна и Марья Петровна с отвагок? бросились в это море человеческих голов и исчезли в его пучине, много усилий стоило этим храбрым дамам достигнуть вожделенной пристани: нако- нец-таки они всякими правдами и неправдами, не щадя живота своего, протискались к одной лавке, где красовались различные ткани, разложенные самым соблазнительным образом.

—     Есть у вас бареж? — спросила Марья Петровна у метавшегося из стороны в сторону сидельца.

—     Есть-с, сударыня, покажи, Иван.

—     Покажите-ка мне, какие у вас ситчики есть, только поблагородней, — сказала Анна Васильевна.

—     Сию минуту-с: повремените, сделайте милость.

—     Почем этот бареж? — осведомлялась Марья Петровна.

—     Весь остаток возьмете, сударыня?

—     А сколько аршин?

—     Двадцать два с четвертью, по тридцать копеек.

—     Это дорого: пятнадцать копеек. — Ох, батюшка, чтой-то пихаешься так! — сказала наша покупщица, обертываясь назад.

—    Нет-с, пятнадцать нельзя-с. Ежели угодно по своей цене — двадцать пять.

—     Двадцать, так и быть, больше не дам.

—     Извольте, извольте, сударыня.

Между тем Анна Васильевна покупала ситец.

—     Этот уж больно глазаст, — говорила она, — нет ли помельче.

—     Вот, сударыня, уж самый благородный, первый сорт-с.

—     Сколько за аршин.

—       Тридцать пять копеек-с.